Иван Карамазов сошёл с ума

Мы раздеваемся. Светлая спальня полна лёгкости - снежный потолок измечен субботними тенями. Ореховый пол твёрд, гладок, покоен. Невесомое одеяло плавно покрывает свежую прохладу простыни, изнеженные голубые подушки. Я отпускаю с тревожного пояса мягкие льняные брюки, скидываю измятую белую летнюю сорочку и уютно босыми пятками прохлопываю до своего края просторной кровати. Она стягивает рифлёные джинсы и остаётся в черной маечке и трусиках - тонкая, белая, острая. Мы трепетно приподнимаем плотные края одеяла и осторожно помещаемся на высокий упругий матрас. Моя кожа атласно стянула тело, электрически потрескивает каждый напряжённый волосок, звенят дрожащие ресницы. Она радужно вдыхает кружева искрящегося инеем лунного огня воздуха. Ни единой мелочи не вторгается в покой звенящего момента, застигнутого ночью врасплох, воспарившего над временем и матово тягучего: звуки не полнят опустевшее жилище, не исходят из покинутых камор соседей, не могут преодолеть вязких полотен штор; свет дневной иссяк. Зеркальная гладь шёлковой простыни ласково леденит лихорадочные ладони, кремовая бестелесность покрова умиротворяет до экстатического крика. Наши тела старательно вытянуты вдоль, отсранены мучительно и сладко, предопределённо. Я восхитительно осязаю рассыпчатую дрожь воздуха, колкое отточенное стило её плавного выдоха. Мы поворачиваем лица друг к другу, сливаемся светящимися взорами восхищённых вежд в улыбке: "Какие сны ты сегодня хочешь?", - "Теплые, зелёные, красивые...", - "Закрой глаза, входи. Доброй ночи", - "Почему у всех эльфов твоё лицо?", - "Спи", - и она тает, уплывая в сочный мир моих грёз, на красочную поляну волшебного народца в любовное кольцо старинного кельтского танца. Я долго смотрю на её уснувшие тонкие веки, взглядом одним лаская нежно - мы не касаемся друг друга, не коснёмся. 

"Я всегда мечтала заниматься любовью с завязанными глазами", - произносит она задумчиво карамельным голосом, маленькие мягкие губки складываются в прелестный треугольник. Мы попиваем густой смолистый кофий на кухне при свете лиловой свечи, в обрамлении полуночных шорохов и вздохов. Ровный тон орехового стола накрыт часто усеянной сложными бугорками узлов скатертью, миниатюрный чашечки покоятся светло-лазоревым остывшим памятником вечерней беседе - напитком теперь выступают сами слова. "Я мечтал родиться слепым", - отвечаю я, - "жить в мире звуков, веса и запаха, видеть свои цвета и познавать реальность руками. Мне думается, тогда всё представлялось, да и было бы иным. Я хотел бы стать скульптором, родившись слепым. Изучать лицо ощупью, возрождать его из памяти пальцев. Можно я узнаю твоё лицо с закрытыми глазами?", - "Да, я тоже хочу". Мы закрываем глаза и осторожно кладём ладони на лица друг друга. Её маленькие ноготки щекочут нервы, задевая ресницы и губы, от упругой кожи щекам передаётся глубокое живое тепло - в тесной уютной темноте под опущенными веками загорается солнышко. Я жадно впитываю линии её черт, удивительно представляющимися такими родными, но абсолютно неизведанными ранее - другое, другое лицо держу я в руках, глажу, ласкаю и ощупываю милиметр за милиметром, каждую чёрточку. Восторг этого чистого необычайного переживания возбуждает в моём земном теле ураган тяги, и тем вкуснее близость, приятнее сдерживать воющее нутро, жаждущее плоти. На губах её крошечные пальчики ощутимо подрагивают и задерживаются, прежде чем спуститься дальше - к новооткрытию крепкого подбородка. Нам удаётся удержать руки на лицах, не ввести ум во искушение эмпирического познания тела.

У неё долгие и томительные карие глаза, волглые колодцы зрачков; шоколадный прилив волос; девственный холст кожи. Он сидит слева от неё - закрытый нескладный комочек - уткнулся озабоченными мировой скорбью носом в книгу, поправляет сползающие от тяжести нелепые очки. Она напротив, ныряет в мои глаза чарующим очарованным взглядом художника, плывёт по тёмному течению безмолвного обмена чувством. С полчаса держимся на оголённом проводе высоковольтной линии глаз, потом я улыбаюсь - и она расстёгивает тугой корсет земляничных губ в загадочной улыбке. Не давая спуску точечному, конецентрированному вниманию понимания, я протягиваю ей повернутую кверху ладонь - она накрывает её своей лакомой ладошкой, живительная дуэль потоков продолжается с новым руслом в общем беге хрустальных вод сознания. Периферия моего зрения улавливает и наблюдает за двумя мужчинами на следущих скамьях - они проявляют к нам оживлённое, опасное внимание. Волчьи взгляды, хищные кости черепа, бритвы губ - серьёзные противники в численном превосходстве. Наконец один разрывает тугой ремень ожидания, уверенно и упруго поднимается, напряженно подходит и садится рядом. Молчит выжидающе какое-то время, потом спрашивает: "Жена твоя?", - и только тут я всплываю из карих пучин и поворачиваюсь к нему: "Нет", - "Его?", - кивает зек - пальцы в "перстнях" - на скрюченного книжника, - "Моя, моя... жена". "Жена", - с улыбкой подтверждает она. Зек удовлетворённо расслабляется, затевает разговор - на неё он больше глаз не примеряет, правило чтёт. 

 

Гемоглобин. Глобула гемоглобина. Бублик эритроцита. Этот вес внутри, он сжат немилосердным давлением в ничтожную оболочку тела, в тесный объём его полости, единственной и главной. Так весит только кровь - сумрачный сгусток, стянутый западнёй фибриногена, вжимается страшной каплей в расчерченное дно ладони. 
Этот вес чувствуешь ежемгновенно до самого конца - он насыщает лабиринты сосудов. Да, полость - единственная и главная, но растёт она из дикой заросли полостей первичных - пульсом спадающихся и наполняемых беспрерывно. Всё тело - полость полная, в каждой части - объёмом и весом. 
Кровь даёт осязание, ей чувствуешь. Подлинно, фактично - фактурно. Сердце, да, насос, и весь ты - шланг. Складываешь пальцы подушечками, ощущаешь - в каждом жизнь бухает, выпирает и вдавливает себя в противность - и там то же, так же. Тепло чувствуешь, и холод, и боль, иное всё - кровью. Вес её в тебе - вечен, не избавиться - и пропускаешь мимо фокуса. Пока. Потом тьма, покой, пустота действия - время сна разряженное, не к чему пристать - и наваливается оно, чувство себя - кровью.
Живёшь ей: течёт - бьёт в барабан ткани, движет; стынет - ссыхаешься в лёд; горит - испаряешь себя. И не деться никуда - внутри. Всё в ней, в неё, через неё входит: вкус, запах, цвет, слух.
Магнит правильный из детства был дугой, справа синий, слева - красный. Красный железо тянул, синий - гнал. Красный как огонь, синий как лёд - тепло тянет, холод  гонит. Красный как артерия, синий как вена - там богатая, там бедная газом. Красный как румянец живого, синий как кожа мертвеца. И вся кровь - она железо, и всё иное - магнит. Красный. Синий.
Я вижу обсидиановую Эллу - замшей голоса она гладит напряжённые в чувственном экстазе бледные лица зрителей в золотистом партере, ощупывает зал. Она могла бы найти дорогу без глаз - ощупью голоса. Растущий из неё звук рождён полем эритроцитов, глобулами гемоглобина. Его чувственность рождена чувством непрерывного чувства, принятого на себя обетом. Так только и можно исторгать любовь песни.
Не можешь голосом - взглядом щупаешь поверхности, внимаешь танцу бугорков глины любого тела. И в секущей плоскости чая в кружке видишь кружку саму резче, замечая в отражении вытравленное бликами несовершенство - неощутимое прямым взглядом на белую стенку. Но кружка в кружке отражается только когда влаги в ней посередь, выше отразить нечего, ниже отражать нечему. 

 По раздольной лесной дороге наше глумливое шествие движется к торфяному озеру, на чавкающем берегу которого будет разбит гудящий лагерь. Я гордо и пафосно возглавляю колонну - строгий чёрный костюм, белая шёлковая рубашка, расстёгнутая на курчавящейся груди, на плече висит антуражный плотный чехол с испанской гитарой - далее тянутся нагруженные пивными ящиками и редкой меткой закусью компаньоны. По сторонам уезженного тракта невозмутимо стоят уверенные трескучие сосны, часто разбитые живеньким шепотливым березняком. Я первым сбрасываю приятную внушающую ношу с певучим звоном на травку и оглядываю предстоящее поле действий, отдыха и пьянки: солнечное переливчатое озеро, вплотную окружённое волнующимся частоколом камыша, маняще открывает нежное илистое дно, только для наивного взгляда пловца укрытое жидким сереющим песком. Одуряюще чистый воздух вынуждает сбавить стремительно ведущие к эйфории обороты бездонных вдохов и закурить до необходимости вонючую сигарету. Дым рваными клочьями разлетается по разъедающей сердце небесной глади, и чрезмерная прекрасность окружающего отпускает, даёт перевести дух. Тем временем очень кстати подтягивается и обильный предсказуемый провиант, в частности пока что довольно прохладное пиво. Лихо свинченная жестяная крышка отлетает в специальную картонную коробку, и первый глоток скользкой горчащей жидкости окончательно устанавливает меня в правильном равновесии духа. Тем временем ко мне присоединяется спортивно одетый парень с короткой стрижкой, и с четверть часа мы вдумчиво созерцаем ладную водную гладь. "Слушай, а может, подерёмся?", - ни с того, ни с сего предлагаю я, и собседеник мой охотно принимает предложение. Он скидывает рубашку и остаётся в одних шортах и упругих бойцовских перчатках, а я аккуратно вешаю на сучок поломанного куста акации пиджак. Развернувшись, я встречаю хороший хук справа и влёгкую отвечаю серией в челюсть, скулу и висок. В какой-то момент мы оказываемся в курьёзном положении: напряжённые руки и ноги скрещены в зеркальных стойках, и каждый рискует пропустить решающий удар. Через долю секунды мой правильный лоб с гулким причмокиванием врезается в тонкую верхнюю губу оппонента, и в момент падения на его лице застывает смешанное выражение обиды и удивления - ему этот удар и в голову не приходил. На этом поединок оканчивается, знаменуя собой правильное начало гулянки.

Синий вечер протяжно всхлипывает легким дождём, искристые капли  бесшумно влетают в лес моих кудрей и вольготно ратягиваются по мягким кофейным волосам. Я, прищёлкивая в такт внутреннему свингу, отбиваю гулкую ритмическую основу каблуками по добротно промоченному за день асфальту и придирчиво оглядываю площадь - какое пристанище достойно сегодня моего твидового настроения? Меня встречают картавые верные ивы, тщящиеся докоснуться своих плывущих по кромешным водам пруда отражённых ветвей и треснувшая по швам от брызжащей полноты порока вывеска игрового клуба над входом в ушедший в отставку дрянной кинотеатр. Ни разу не позволял я себе заглянуть в эти клубящие серным дымом недра, не соблазнялся досель кислящими токами азарта. Сейчас у меня в кармане, интимно прижавшись к измятой пачке сигарет, бесцельно и соблазнительно ожидают призвания двести рублей, и если этот казинишко разменивается на столь мелких клиентов - я весь в его власти. Я вхожу сквозь сырые стеклянные двери в рифлёной оправе алюминия навстречу каменнолицим тяжёлым охранникам и окидываю взглядом небольшой прокуренный зал - из вставших рядами вдоль трёх ковролиновых стен автоматов внимание моё привлекает дальний, сверкающий недоступной прелестью пляшущих пиратских сокровищ и бабочек. Я сажусь на непривычно узкий и высокий никелированный стул, и на автоматной стойке приятно обнаруживается безликая пепельница с козырными спичками прожжёного игрока. К моему непрестанному удивлению из-за кассы выходит дама в интригующем наряде крупье и предлагает сделать кофе и покурить хороших сигарет - как чудно, что кофе растворимый, иначе моя шаткая вера в реальность происходящего развалилась бы на неподдающиеся реставрации хрустящие осколки. К моему удивлению, ставки одна за другой приносят выигрыши и бонусные игры, в которых мне неизменно сопутствует ошалелая удача, а потому спустя сорок минут восторженных судорог я выхожу оттуда со счастливой сотней евро в кармане.

Старый центр обволакивает  тканым фонарным золотом, льёт на кожаные плечи блестящих пальто ароматные струи тишины - мы с напарником выходим на Манежную площадь. Зыбкая поступь двух пар стёсанных каблуков скрадывается расплывающейся в небытии каменной площадью - острые колкие огни бара вгрызаются зелёными осами в утомлённые ночным форсажем столицы глаза. От бара отколупываются две липко неприятные как внешне, так и внутренне барышни, выблёвывающие напополам с перегаром неумелые матерные восторги столичными кобелями с явственно проступающим в речи малороссийским акцентом. Заученно дав друг другу успокоивающего огню, мы синхронно раскуриваем отсыревшие в силу простынного тумана сигареты, разглядывая неаппетитное зрелище разложения живых ещё человеческих существ. До полного отвращение накушавшись взглядом толстых тел, мы плавно обтекаем рассадник бара справа по мозаичному стеклянном борту, и замечаем в отдалении компанию подозрительно деловитых в столь ранний час мужчин в кожаных куртках - один из них готовой взорваться походкой устремляется к нам. И не подозревая об опасности, мы вальяжно дожидаемся его обременительного прибытия, которое начинается с привычным жестом распахнутой кровавой ксивы оперативника МУРа. Без лишних предисловий этот опасный пункт нашего маршрута интересуется документами и наличием у нас холодного оружия. И напарник мой вместе с надорванным бахромящимся студенческим, честно и обезоруживающе улыбаясь, достаёт из кармана раскладной швейцарский нож. При виде изголодавшегося блеска стали опер напрягается совсем уже неимоверно и просит моего спутника показать руки. К несчастью, накануне вечером компаньон развлекался своим излюбленным способом - жонглируя моим бритвоподобным скользким шкурником, который успешно ранил ему пальцы и залил кровью края ногтей. От обострённого внимания мента это не укрывается, и дело уже издаёт резкий запах тюремной пропитанной потом робы. Но к нашему величайшему везению жертва недавнего разбойного нападения оказывается в сознании и, мельком на нас глянув, лишает уголовный розыск всяческих подозрений. 

 Время близится к шести часам утра, и я покидаю забрызганную рвотным негативом трудящихся станцию метро. По выходе меня встречает не утихавший ни на мгновение сплошной столб белого света, вставший стеной в этом Балтийском городе от пухового неба до тёплого асфальта на весь грядущий сезон. Я вдыхаю воздух малость отошедшими от острого никотинового спазма вследствие долгой дороги и отсутствия курева ноздрями, и он приносит пикантные уютные и будоражащие запахи летнего городского утра. Вонь в это время прибита к земле свежей туманной росой, и прозрачное накаляющееся пока медленно, но неотвратимо маревце возбуждает к свершениям. Джинса моя приятно шуршит, потягивается и трётся об озябшие слегка взбудораженные покровы тела, на косматой голове начинает подсыхать наложенная свечера повязка на том месте, куда с сочным треском врезался козырёк подвала ресторации вследствие несомотрительного и счастливо-пьяного рывка на круглую булыжную мостовую. Я сворачиваю в густо усаженный моими погодками-вишнями и сиренями двор пятиэтажки и направляюсь к гостеприимному потрепаному парадному, где на последнем этаже меня ждёт внушительная масляно блестящая жестяная дверь моей вписки. Покатые обшарпанные ступени пружинят под лёгкой кожаной поступью, и прогулочными счастливыми скачками я раскачиваю по воскресному праву сонный подъезд. Игривые пальцы бодро отстукивают жизнераждостные дроби по эмалированным облупленным перилам вплоть до самой двери. А вот тут мне предстоит впервые столкнуться с коварством тяпналяпных дешёвых замков - я вставляю свой ключ и пытаюсь открыть дверь. Делать всю эту конфузную тягомотину приходится как можно тише, потому что за дверью в трёх комнатах спят мои добрые и понятливые, а всё ж - таки живые хозяева, которых параноидальный подъём от ковыряния в замке в такую рань совсем не обрадует. Но ничего, увы, не выходит, а дальнейшие потуги неизбежно приведут к серии нервозных звуков, так что дело это мы откладываем. Я беспечно сбегаю тем же маршрутом на рахоженное крыльцо с обношенным порогом и закуриваю обнаруженный в досадном одиночестве у входа чинарик - надо что-то придумать, чтобы не ждать до опупения, потому как поспать и мне хочется, металлическому. И при взгляде на безалаберное ясное небо в моё поле зрения попадает корявая и не внушающая доверия водосточная труба. Ясно, конечно, что проникновение в окно перепугает моих приимцев пуще любого дверного лязга, но ведь всё можно сделать и тихо. Так что я нетерпеливо докуриваю бычок и примериваюсь к первой опоре по стене на пятый этаж. К счастью, всё же, когда я опасно пробираюсь по подоконникам до кухонного окна, выясняется, что открыто оно по новомодной немецкой системе в вертикальном режиме, и а переключить в удобный для проникновения можно только закрыв его изнутри. Так в конечном счёте я прихожу к трезвой мысли поднять самого чуткого одиноким дверным звонком и быстро юркнуть на своё душистое койко-место.

С каждым моим шагом, вплетающим нужную долю в квадратный ритм трамвайных рельс, небо становится светлее. Я останавливаюсь в пятнадцати метрах от непроходимо заклееной броской рекламой автобусной остановки ровно посередине улицы, и слева от меня замирает в неясном предчувствии её томный подъезд, а справа вытягивается приятным ожиданием её пробуждения бестрепетный бульвар. Времени у меня вагон, а лезть за более точным прогнозом в тусклый циферблат мобильника нет ни желания, ни резона. И я сворачиваю направо. Прохладный серебристый ветер пронизывает янтарное кружево осенней листвы, тополя-ипохондрики и девственницы-осины либерально выстраиваются почётным караулом моего прибытия. Я шагаю по разбитой, изрытой аллее  в светлой и терпкой меланхолии осеннего утра, высматривая в разбитной череде спящик домин сюжет или хотя бы заурядную аннотацию к вафельному чаепитию. И вот прогулка выносит мой взгляд на риф щербатого остатками стёкол магазинного павильона, а дальнейший беглый осмотр этажей неопровержимо свидетельствует о горькой судьбине сносимого здания - все жильцы поспешили собрать манатки, а особо заспасливые прихватили в дорогу и оконные рамы. Я обхожу новорожденный обречённый сквот сбоку, цепко выхватывая распалившимся взглядом всё новые подробности запустения - вот здесь в павильоне, где некогда стояла касса на прилавке, лежат остывающие угольки, обрывки промасленной животным газеты и опустошённая бутыль беленькой. Вот тут уже пристроился разваленный помоешный диванчик в кучерявой бородке ветхих пружин. А вот и вход в первый подъезд зазывает меня настежь распахнутой дверью, оставленной жалко висеть на последней скрипучей петле. Я поднимаюсь по ступеням, изукрашенным прихотливой канвой строительно-мусорных отправлений бежавших, и устраиваю себе прелюбопытную экскурсию по расхристанному прошлому жильцов. В одной квартире на третьем этаже остались явственные следы фотографа, отдающие порнографическим душком. На стенах кое-как уцелели испачканные в мерзоте плакаты в стиле нуар, пол густо усеян обнаженными фото отчаянно некрасивых дам и девочек. По соседству обнаруживается с мясом оторванная от грифа зовуще алая дека советсткой электроакустической гитары. Но самое интересное ожидает меня под конец путешествия в тайную память вещей - в последенем подъезде маленькая однушка открывает моему ненасытному  поиску старинную чугунную ручную швейную машинку Зингер в золотых узорах модернистской финифти. Когда машинка эта позже всплывает на вафельном чаепитии, на меня низвергается горестный детский укор талантливого модельера - жаль что я так и не притащил эту рухлядь к ней.

Мы с ней прогулочным шагом восходим по песчаной коричной тропе на обросший шерстяной травой и колкими дубами склон холма. Склон вздувается буграми велотриальных мозолей, но земляные трамплины сегодня необитаемы, а прохаживающиеся в изобилии по звенящему парку субботние мамаши с шаткими колясками доверяют своих спиногрызов всё больше плавно укачивающим тропкам. Она одета весенне и сладостно в узкое фигурное пальто тонкой бежевой кожи, воздушные шаровары и замшевые островерхие сапоги до колена - всё в тон медной пушащейся гриве. В голове моей начинает навязчиво ворочатся заманчивый замысел, и взяв леди под руку, я сворачиваю на невинную одуванчиковую поляну. Здесь я на некоторое время покидаю её, отметив уход обещающей тайну улыбкой, и скрываюсь в зарослях. Из царапающихся котёнком кустов я прихожу с нежно зажатым в кулаке приключением, значительно выпрямляюсь под её взглядом и спрашиваю: "Ты мне веришь?". Ответ утвердительный, а как может быть иначе в нашей исключительно литературной игре. Я раскрываю  с должным почтением ладонь, на которой лежат две безобидные в этой дозировке ягодки. Но безобидность их в мой сценарий не входит, и пользуясь репутацией биолога, я сгущаю краски, обещая мучительную смерть на исходе бесконечно яркого времени её последних суток. Конечно, я оставляю ей выбор, но сам с истерической улыбкой бессмертного проглатываю свою порцию зелья. Она не долго колеблется и глотает вторую ягодку наобум, трогательно глядя на меня прощальным взглядом. Но, как и задумано, игра на том не окончена и я раскладываю перед её мятущимся умом пестрый пасьянс путей спасения. Первым она решает испытать самый доступный и соблазнительный вариант смены износившейся судьбы - отчаянный бег с закрытыми глазами до первого, судьбоносного препятствия. Итак, дрожащие глаза лани закрыты, и она срывается  в неудержимый галоп - скорость приличная, и вставшее на пути слюдяное озеро почти уже встречает её ледяными брызгами, но она неловко слетает на обочину и распластывается на коварном сплетении корней - меня накрывает неожиданное солоноватое облегчение.

 Свет - это цвет, а цвет - это свет. У цвета этого, совершенно особая интесивность, структура, фактура, плотность. Он загорается внутри - прокалывает диафрагму тоненькой иголкой лучика, не ткацкой, но швейной, такими иглами матушки и бабушки всех возрастов, стран и конфессий вышивают радужные и пастельные гобелены и гобеленчики. Иные по готовому рисунку, лишь обновляя и освежая тусклый трафарет, иные - по эскизу, иные - по наитию.
Он прокалывается внутри, как звездинка на бархатном полотне небосклона, и яростная дырочка разрывает с треском безмолвное полотно цвета отсутствия, отсутствия цвета - черноты. И как плотные нитки из атласно блестящего египетского хлопка, цвет оживляет потускневший трафарет образов, засевших в самой подкорке, в том кувшине подсознания, где молоко безо всякого вмешательства превращается в малиновый кисель, как сказочная река переходит в берега - и вот уже шлёпает босыми пятками по щекотному ласковому лугу девочка в лазурном платьице окликая по имени непутёвого братца, в который раз налакавшегося зачарованной водицы из лужи Леты.
Здесь полно всего, в этой палитре. Добротные краски замешены, как и полагается по заветам голландской школы, на яичном желтке. Прихотливая кисть цепляет жирную увесистую каплю яркого алого всплеска и втирает, нарезая рельефные круги, в ловкий шлепок тягуче-синего калейдоскопа - вот вам, пожалуйста, сочная зелень. Она годится к любому столу, к самому острому и самому нежному, и в салат, и сама по себе, и на холостяцкий бутерброд аскетичный ложится как нельзя кстати, и под водочку трескается с изрядным аппетитом.
Больной тоской, больной любовью, больной обречённым неудержимым счастьем Данте выводит эскиз страдальческого, освещённого божественным просветлением лица своей погибшей в тенётах опиума Беатриче. Он вливает сок и сияние тысяч сверхновых в навеки утерянные исцелованные глаза и ставит последний штрих - ярко, мучительно алый голубь в её руках, поцелуй веры, феникс катарсиса.
Краски тускнеют, время покрывает патиной медь и бронзу, чернит серебро, заращивает лучи великолепия, лишь местами редкими выбивающиеся теперь из холста. Но реставратор, безымянный и влюблённый, самым кончиком тончайшего лезвия соскабливает коросту старения, высвобождает и вновь наполняет свежими соками красок чувства Данте, и Беатриче живёт.
В работе реставратора есть опасность, как и в любой другой живописи любого ремесла - переусердствовав с красками, можно домешать палитру до первородного и глобального белого цвета. Так отец объяснял мне в детстве спектры излучений на примере самодельной юлы. Вот стоит зубочистка, на которой жвачкой закреплён разделённый на семь секторов картонный круг, и каждый сектор окрашен в цвет радуги. Ловкое отточеное движение пальцев, и юла приходит во вращение, скручивая цветовую гамму в безупречно-молочный водоворот.
Сейчас же этот единственно верный общий цвет чистого листа самостоятельно разлетается конфетти и фейрверками, расцвечивает все сектора сознания в идеальные правильные тона.

 Раннее воскресное утро. Вокзал почти пуст. Чумазый дворник с отёчным лицом аккуратно поднимает с пыльного асфальта одинокую кисло-лиловую обёртку от мороженого и кидает в заросшую грязью переносную урну, вытерая ладонь о серый косматый свитер. У закрытого ларька стоят, облокотившись на рули тележек, грузчики и перебрасываются матерками, сплёвывая после каждой затяжки едкой сигареты. На табло перекидываются листки чёрно-белого календарика, сообщая время отбытия электрички - мне пора выбирать вагон и усесться поудобнее на впечатывающем лакированные дощечки в спину сиденье. Я наваливаюсь на палку с удвоенной тяжестью дряхлеющего тела и брезентовго рюкзака с продуктами на неделю, проходя один за одним пустые вагоны в конец состава - там будет спуск с платформы спустя полтора часа. Проходя в тамбур, я скидываю непомерно тяжёлый рюкзак на заплёванный пол и позволяю себе выкурить в открытую дверь помятую сигарету, пока поезд разогревается и готовится к отправлению. Докуренная до слипшегося от смолы фильтра сигарета летит в узкую, шириной со мою разношенную туфлю, щель между краем платформы и порогом. Я подхватываю за чёрную матерчатую ручку рюкзак и затаскиваю его на первое от двери сиденье со стороны прохода, сам усаживаюсь подле навеки открытого заклинившего окна и кладу потёртый локоть на раму. Теперь я готов к длинной дороге в одиночестве и уже начинаю созерцать статичный ещё законный пейзаж. Но вокзал приходит в движение и всё быстрее уезжает назад, сменяясь прогорклой панорамой промзоны, поезд набирает обороты. За окном проплывают вразвалочку сталинские дома, тёплый ветерок через форточку поплёвывает на изрезанный временем лоб. Из поезда я выйду на едва ли обитаемой платформе много дальше густонаселённого пригорода. Оттуда я попру свой рюкзачище, предназначенный другу, через загнувшееся непаханное поле смешанных сорняковых культур и, продравшись после сквозь паутину неуютного, но грибного ельника, выйду на солнечную земляничную полянку, где незыблемо стоит скрюченная изба из рассохшейся берёзы. Там я без стука пройду в сени и начну выкладывать провиант на дощатый стол, а на скрип двери из клети выйдет он, пуще прежнего заросший, и с места потащит меня читать новые главы - а мне только того и надо. Гению, несмотря на обилие святого духа, питаться тоже надо по-людски - и картошка с тушёнкой его вполне устроит. 

Она лежит и смотрит на меня глупыми несчастными глазами: немая, как покойник, недвижимая, как селёдка. Сегодня у нас банный день. Я заранее стаскиваю с её искорёженных артритом ступней липкие носки, чтобы облегчить раздевание в ванной. На дворе вязкая жара, и хлопчатая ночнушка на ней вся пропотела - я осторожно просовываю руки под костлявые плечи, чтобы не задеть пролежни, и приподнимаю её в сидячее положение. Она раскрывает рот и что-то сипит, наверное: "Я сама", как она привыкла говорить всю предыдущую жизнь. Она садится - я подкладываю под спину подушки для равновесия и по очереди опускаю худые варикозные ноги на пол, впихиваю их в рассохшиеся тапки. Теперь я беру её за руки и тяну на себя - она напрягает все силы и встаёт, чудом сохраняя равновесие. Приобняв её сзади, я помогаю любимой делать маленькие шаткие шажки по коридору до ванной, следя, чтобы она не уронила тапочки, не зацепилась за ковролин, не рухнула на меня всем весом - сейчас я уже вряд ли выдержу и тем более смогу её поднять, с каждым годом она всё тяжелее. Мы острожно проходим в тесную тускло-белую ванную, с опаской передвигая ноги через порог. Здесь я прислоняю её к стене и плотно закрываю крашеную дверь - не дай бог от сквозняка простудится. Аккуратно закатываю по сантиметру ночнушку, открывающую изъеденное болезнью тело, стакиваю её через голову - милой удаётся поднять руки, и в нос мне бъёт тошнотворный запах холодного пота, гниющей кожи. Остаётся самое сложное - усадить её в заранее наполенную тёплой водой ванну. Я перекидываю её руку через своё плечо, наклоняюсь, приняв на себя вес. И свободной рукой, присев, беру её под колено и постепенно поднимаю ногу, переношу с усилием через стёршийся эмалированный борт. Осталось также аккуратно перенсти вторую ногу, и считай полдела сделано - дальше будет помывка, и можно будет немного расслабиться, поболтать с ней о литературе, рассказать о последних книгах. После третьего инсульта она уже не могла читать.

Чисто выметенный лестничный пролёт. Я кряхтя переступаю последнюю ступень и останавливаюсь напротив обитой чёрным дерматином в проволочных перетяжках картонной двери. Опираюсь на трость и деликатно притапливаю три раза замызганную кнопку звонка. Раздаётся шлёпанье китайских босоножек по линолеуму и на пороге рывком распахнутой двери оказывается Наташенька в махровом халате с восторженным блеском в глазах. Справа в грудь острым уголком упирается оправдание, слева - посильная помощь. Щебеча о пустяках и Ваниных оценках по чистописанию - братик подрос и скоро перейдёт в среднюю школу - Наташа проводит меня в кухню, где уже вскипает заботливо поставленный на конфорку жестяной чайник с пошлым цветком на боку. Я делаю озабоченное лицо, тяжело усевшись на клееный табурет, и достаю из правого кармана пиджака листок с распечатанным стихом Валери: "Вот, доченька, никак не даётся мне этот опус. Все словари перекопал, а в толк не возьму, что он тут имел в виду. Подсобишь?". Подсобит, умница. Наташенька разливает чай со слоном и выхватывает из моих треморных рук листок. Вчитывается, прелестно хмурит пшеничные бровки и вытягивает из стакана на столе изрядно покусанную копеечную ручку. Задумывается, подписывает что-то, сгоряча зачёркивает, впивается взглядом в печатные строчки...  Я в который раз изучаю вытертую дырку на углу клеёнчатой скатерти,  недовольно покачиваю головой при виде отклеевшегося жёлтого края пластика на дверце висящего над советской плитой шкафчика. Наконец, Наташка удовлетворённо откладывает ручку и с азартом принимается объяснять мне тонкости перевода. Я послушно киваю и удивляюсь, потом довольно откашливаюсь и с доброй улыбкой благодарю девчушку, после чего невозмутимо достаю из левого кармана тысячную купюру и кладу на стол. Бедняжка краснеет, смущается, отказываться начинает, конечно, просит убрать. Но я непреклонен, за хорошую работу надо хорошо платить. Да и Ваньку хоть лишний раз колбасой побалует.

Ранняя весна, трезвая, сырая, светлая. Пахнет свежестью, зеленью, талой водой, мокрой кожей, мылом. В аэропорту просторно. Утро, и грузчики везут на три четверти пустые длинные тележки. Легко одетые мужчины и женщины сидят вразброс по пластиковым сиденьям заложив ногу на ногу в ожидании рейса. Стеклянные стены в синей клеточке стальных рам вырастают в скошенный прозрачный потолок, сквозь который светит бледное ясное небо в лёгких перьях помятой облачности с редкими сирыми чёрными точками птиц и тающими трассирами. Квадраты холодного серого бетонного пола зияют выстуженной чистотой, жадно глотают слабые звуки шагов, жидкий стук палочки. Я потерянно прохаживаюсь по непривычному залу, бросаю взгляд на карамельное слюденистое табло - бисерные зелёные буковки выкладывают "Милан - Москва 7:45". Есть ещё 23 минуты, которые мне совершенно нечем занять. Белая, пахнущая бинтами пористая китайская стелька прилипла к резиновой подошве и больно упёрлась в распухший сустав большого пальца на правой ноге. Я зачем-то кидаю взгляд на механические часы "Романсон", скрытые под рукавом сине-бежевой фланелевой рубашки, и соскальзываю им на стойку бара с сонным, отутюженным и накрахмаленным барменом - моя пенсия не сильно пострадает от 20 рублей, потраченных на стаканчик кофе. Я подхожу к серой жестяной стойке и достаю две потрёпаные десятки, беру кофе, делаю глоток - обжигает, но не беспокоит. Аккуратно взяв стаканчик за края и стараясь не расплескать, выхожу на улицу, прислоняю палку к стальному косяку и выуживаю мятую сигарету - остаётся 11 минут. Курю - от влажного ветра дым набухает, шатается и падает. Пустой картонный стаканчик с коричневым размазанным следом пенки по краю с щелчком падает в никелированную урну, возвращаюсь - самолёт опускается к линии взгляда, косо ложится на полосу и катится, замирая. Подъезжает на каре лестница, открывается люк, по одному выглядывают и, щурясь, торопливо спускаются люди. Она выходит последней, упругим и неспешным шагом идёт сюда - ветер колышет серебряные волосы с редкими тёмными прядками - я упираю палку в пол и кладу на неё обе ладони в ожидании. Она проходит рамку, подхватывает с конвеера саквояж, оглядывается, смотрит на меня и застывает. Робко порывается шагнуть - я улыбаюсь ей самой нежной улыбкой и встречаю в её глазах свет - она срывается с места. Не добежав до меня с полметра - я стою всё так же - она застывает, странно приподнимает уголки рта и медленно проводит рукой по моим ещё упругим волосам, остановившись на щеке. И я накрываю её ладонь своей и чувствую, что смуглая шёлковая кожа стала тоньше, но пока хранит тепло.

 Шестое июля. Сухой жар прокалил воздух, землю, кожу, кору, листву - тонкий ветер проводит рукавом по лицу.  Лето мало меня задевает - вопреки жаре зябко, холод рук отчётливей ощущается на горячей рукоятке трости. На кладбище тихо, безлюдно, мёртво. Всё преувеличенно, контрастно, резко ярко - бескомпромиссная синь неба, зелень травы, чернь памятников. Я шагаю по лишённой в полдень тени аллее между скрипучих дубов. Слева, справа стоят свежевыкрашенные испаряющиеся оградки, до дурноты пахнет тяжёлым маслом. Коричневые контуры туфель плывут под струями асфальтовго марева, колкое шарканье моих шагов подлетает лишь на пару секунд и бессильно бьётся о шершавый ковёр серой дорожки - я сворачиваю налево. Мне нужно пройти мимо нескольких семейных участков - три справа и четыре слева. Я никуда не тороплюсь, давно уже и не буду больше никогда. Мой участок - следующий. Фамильный склеп, в котором с самого начала и по сей день лежит один только человек. Все, кого он оставил после себя, отвернулись. Всё, что он оставил после себя, забылось. Аминь. Я останавливаюсь и задерживаю дыхание - мне нужно собраться. Медленно выдыхаю и поворачиваюсь направо - чёрный гранит всё также хранит его немного женственные черты. Художнику удалось передать горящий, обиженный, злой и любящий взгляд серых глаз - теперь навеки серых. Острая ямочка на подбородке наперекор времени пытается вызвать на бой, но некому. Не с кем. Все его враги давно ушли. Аминь. Вторая дата хочет всколыхнуть лихорадочный пляс памяти, но я давлю её, не пускаю. Спокойствие, спокойствие подобает мне - много воды утекло. Справа на памятнике, ближе к верхнему углу откололся кусочек, оставив по себе ямку в форме рыхлой пирамиды. Газончик ровно пострижен, ничто не нарушает его цельной жизнерадостной красочности. Никаких цветов давно здесь не бывало, а мы с ним не дарили другу цветов. Плохо расстались вообще, плохо. Стыд покалывает ещё отдалённо где - то в самой глубине, неподвластной целиком пескам времени. Я слышу невесомые шаги за спиной, сбоку, они приближаются. Он тоже пришёл сегодня, больше теперь некому - только мы двое. Останавливается справа, на границе бокового зрения, смотрит на небо - в руке бутылка. Молча скручивает крышку "Велеса", надолго прикладывается. Передаёт мне. Я принимаю в руку горячее стекло, и тёплая водка выливается в пересохшее горло как дистиллированная вода, аминь.

За окном идёт дождь - серые хлипкие капли прилипают к стеклу, скашивают безупречно крулые края о гладкую поверхность, размазывают студенистый пейзаж центральной улицы в грязную картину пьяного экспрессиониста. Я вешаю сухую перетянутую венами кисть на шарики белой пластмассовой верёвки, секунду медлю и плавно дёргаю вниз - пыльные вертикальные жалюзи сворачиваются в сплошную чешую, закрыв от меня хандрящий дохлый театр ливня. Я сплетаю пальцы сложенных на столе рук, опускаю на них взгляд - гладкие темнеющие запястья, белые теперь волоски, потолстевшие с годами аккуратные ногти с никотиновой желтизной по краю. Чёрная клееная поверхность дешёвого офисного стола из дсп, ровная стопочка документов, белая клавиатура с полустёршимися красными и чёрными буквами, старомодный плоский монитор с ровными рядами дырочек динамика. Хочется выпить чаю, не хочется. Работа слишком хорошо отлажена, совсем нечем занять мозг, остаётся упражняться в остроумии, придумывая всё новые и новые оригинальные формулировки внутреннего диалога. Да и то всё чаще возникают сомнения в уме и адекватности собеседника. Достал за эти годы, говоря откровенно. На углу стоит старенький надёжный телефон с мини-атс, мигает красная лампочка внутренней линии - никаких посетителей, сотрудники трудятся в поте лица и не желают обременять. Они меня побаиваются, что в общем-то верно - в их годы положено побаиваться начальства, иначе есть шанс стать такими как я:  слишком старыми, чтобы жить; слишком крепкими, чтобы умереть; слишком умными, чтобы получать от этого удовольствие. Лампочка внутренней связи перестаёт мигать и устойчиво загорается красным - нажимаю на рыжую кнопку громкой связи. "...к вам посетитель. Говорит, обязательно должны вспомнить. Снежанна какая-то", - "Леночка... Впусти". Снежанна - это было так давно, что становится страшно. Я так ни разу и не увидел её. Тогда мне было двадцать лет, я был привязчив. Дверь открывается, и она заходит - маленькая, крепкая, полноватая, мешки под глазами, очень похожа на мать. Сейчас этой девочке должно быть 56. Она странно на меня смотрит и криво улыбается. А я не знаю, что ей сказать. 

Плотное отсутствие, плотное как плоть, крахмал, пресный овсяный кисель - ты забыла сахар! Медуза Горгона на кратком спецкурсе для поступающих в МОЛГМИ им. Пирогова, рвотно-обаятельная в квадратных непроницаемых чёрных очках охотника за инопланетными тараканами-убийцами с головй на плече и тестикулами под челюстью. Жиденькие мециеливо белёсые волосы лежат на полупрозрачной светящейся голове, рука с пинцетом на миг зависает над выцветшим красным бицепсом, оголённым, лишённым кожи. И стальной кисловатый пинцет с черными пятнами на зазубренных концах вытягивает бесконечное упругое мышечное волокно - этот звук мне определённо знаком fleshlike silence, плотоподобная тишина. Главный звук, грунтовка.
Когда создаёшь звуки, музыку, есть два пути - пространство и плоть. Тождественно, титанический и невмещающийся в здравое сознание труд - создать тишину. На первом пути это удалось человеку, и ничего после не скажешь, Джону Колтрейну: великолепное пространство тишины, ни единого всплеска, но видно, слышно и пахнет, как в обитой серым колючим ковролином комнате сидят спокойные и собранные музыканты у включённых на запись микрофонов, не издавая ни звука, играя величайшую песню тишины. Там можно походить, выкурить сигарету, подумать, потрогать и попрыгать, только не шуми. Пространство. Оно создано полным отсутствием в тайном явном наличии. 
Плоть создаёт сама себя, она непременна и непрестанна, создать её мне или тебе - как? - теорема Ферма. Она тождественно полярна пространству. Полное наличие в явном тайном отсутствии. Звук есть во множество а ля Лобачевский, но он не нарушает монолитного обелиска, бекрайней в глубину, безповерхностной глади. Это тишина леса, спящего дома, перекура на лестнице, диалога, безумного кутежа, белый шум. Ты можешь сыграть его?
Плоть можно сплести, свить, спрясть, сшить, связать, соткать. Только получится всё же ткань, полотно. Собрать, согнать, сварить, склеить, совместить, смешать - субстанции, солянка, сборный конструктор, состав. Hiss. Плоть надо вырастить, и только. С костлявым щелчком разлипается сосудик в мозгу, перегруженный короткий звучок, доминирующий, господствующий, он проявляет тебя обратно в пространство из душных песков. 
Ты думаешь так громко, вообще начал думать чтобы справиться с её константой, заглушить тишину. Но переорать её, да хоть бы и взглядом, ощупью - подобно всамделишной, взрослой детской попытке передуть ветер. "Попробуй укрыться от дождя, если он внутри", - твоя плоть и отсутствие твоей плоти внутри и снаружи - это и есть её плоть, сам себя не переживёшь.

 Весь день марширует весёлый серый ливень. Плещется в лужицах, постепенно вырастающих во взрослые лужи. Рисует ртутные дорожки на соблазнительно блестящем чистом стекле с редкими въедливыми крапинками белой краски. Размягчает ссохшиеся губки сиво-коричневых волн грязи на площадке моего третьего детского сада с отчетливым душком скороспелой демократии.
В игровой пыльно, душно и холодно. Ливень загнал в подъезд нашей группы всю тяжёлую панировку осеннего воздуха окраин, промокнул влажной салфеткой атмосферу, выстудил большие залы со скользким линолеумом и белыми поблескивающими стенами.
Невозможно весь день держать детей взаперти, распорядок очень важен. Мы позавтракали, позанимались, кое-как перетерпели тихий час и наигрались с пластмассовыми елочками, деревянными кубиками и толстенным канатом до вспепоглащающего отвращения. И нас ведут гулять, в обязательно порядке натянув на головы гладкие синтетические капюшоны и обув в резиновые сапожки.
У нас с другом есть любимый домик. Маленький разноцветный щелястый деревянный домик с двускатной крышей и земляным полом, где только двое пятилеток и уместятся. Там мы живём, отсиживаемся, прячемся, воображаем космические путешествия и строим коварные планы. Он нам настолько дорог и необходим, что жизнь кажется без него совершенно немыслимой, как без картошки. И этот домик прямо на наших глазах безжалостно и неотвратимо затапливает леденющая дождевая вода.
Домик необходимо спасти для дальнейших боевых действий, и мы начинаем новую игру. Залезаем внутрь и с энтузиазмом вычёрпываем из него холодную воду, сидя на корточках. Дождь заливает мне сапоги, и ноги начинают грустно хлюпать. Но упорство моё такими пустяками не сломить, я отважно отстёгиваю капюшон от куртки и начинаю вдвое шустрей черпать им. Конечно, вода, вылитая нами в окно, тут же заливает обратно по земле, а ещё за незащищённый теперь воротник. Конечно, когда нас зовут на полдник, я прицепляю капюшон на место и одеваю, отчего насквозь промокает и шапка, и вся голова. И конечно, следующие три недели я лежу дома со страшенной температурой, бронхитом, ангиной и насморком. 

Мы неуклюже, пыхтя и смеясь, пытаемся быстро взбежать на поросший берёзовым лесом холм. Цепляемся за толстые привязчивые стальные корни, ехидно подсовывающие кривые загогулины под исцарапанные ноги в старых сандалиях то тут, то там по всему осыпающемуся склону. Кто-то справа срывается, другой игрок на бегу успевает схватить его за тощую руку и немилосердно дёргает наверх. Впереди всех шустро карабкается маленькая карамельная шатенка - она Паспорту. Ведущий - сестрёнка - ловко скачет в стороне и громко считает время, подбадривая шутливыми криками команду.
Старшие долго не соглашались брать меня в Форт Боярд, но я заныл, заканючил и было решено меня принять, лишь бы заткнулся и отстал. И вот я бегу наверх, обгоняя неповоротливых десятиклассников, сияющий словно самовар от потрясной тайны - я разгадал загадку старца Фуко и никому ничего сказал, чтобы первому найти ключ. И тогда-то ребята поймут, какой я классный.
Я вылетаю как почтовый голубь наверх, оглядываюсь и с треском веток и хрустом скользкой гальки припускаю к ручью. Когда ребята меня догоняют, я уже вовсю шарю по приятному искрящемуся сквозь воду дну в поисках бумажки с ключом и новой загадкой. Остальные отпихивают меня в сторону, и я обидно плюхаюсь в куст бузины, а подлая девчонка из второй команды в этот злосчастный момент со счастливым визгом вытаскивает из воды мокрый ключ в разваливающемся тетрадном листе. Мой ключ!

Теперь моя очередь лезть в тумбочку шкафа. Тумбочка - это портал в опасные тёмные миры. Ты залезаешь в неё, закрываешь двери и сидишь в темноте. Когда становится жутко, надо устроится поудобнее - настолько, насколько это возможно сложившись в три погибели, когда голова между согнутых ног, а колени и затылок упираются в деревянный потолок.
В тумбочке взрослые держат постель. Каждое утро они собирают диван и засовывают туда одеяло и подушки. Когда их нет дома, мы всё оттуда выволакиваем, и врата в Город Снов начинают работать. И вот ты сидишь в темноте, один, не слышно ни звука, кроме твоего влажного дыхания. Ты представляешь себе, как идёшь по ночному парку ранней осенью. Идёшь знакомой аллеей до условленных кустов. Потом ты залезаешь в цепкие дебри, сгребаешь уверенной накачанной рукой в сторону опавшую тёплую листву и открываешь синий в сумерках  махровый коврик с надписью welcome. А под ковриком тебя ждёт знакомый канализационный люк. Это место мы специально придумали для входа, оно наше общее.
И вот ты сдвигаешь чугунную крышку люка и отважно прыгаешь в пустоту. Со скоростью света несёшься ты по сверкающему переливчатому лазурному туннелю и ловко приземляешься в другие, высокие дремучие заросли. Аккуратно раздвигаешь рукой ветви, и перед тобой восстаёт внушающая суеверный страх чёрная крепостная стена Города, сложенная из огромных кусков антрацита. Внутрь ведут закрытые громадные двустворчатые ворота из цельных стволов надёжного дуба, изукрашенные древней рунической вязью. А у ворот перебрасываются специфическими шуточками стражи - ночные кошмары. Слева развязно вышагивает в шерстяных брюках, шляпе и полосатом свитере пропахший гарью Фрэдди Крюгер. Компанию ему составляет хладнокровный безумный шаман вуду. Его чёрное тело, исписанное гротескными цветастыми татуировками, прикрывает красная чёрствая жилетка из человеческой кожи, а в жарких тёмных глазах вспыхивают колючие зелёные искорки.

 Здесь главное не ошибиться. Итак, подъезд блочно-кирпичного длинного восьмиэтажного дома сталинской, судя по всему, эпохи. В нём располагается мой первый детский сад с ярковыраженными тонами поздней перестройки. На лестнице волнуется слоистый посверкивающий полумрак, происходящий от выхолощенного свечения единственной издыхающей лампочки дневного света и закрытой наглухо лученепробиваемой двери во двор. 
Широкие ступени с выступающей за блок бетонной соплёй-воротником. Как водится по бокам доживают в одиночестве бронзовые пазы для металлических палок, призванных удерживать на месте мифические ковры. Бетон затоптан и отполирован десятками детских и воспитательских ног до упадочной безликости, в сплошном слое застывшего цемента часто попадаются округлые белые по задумке камушки. Справа стальные покорёженные решётки, подпирающие гладкие деревянные перила, крашенные лишь морилкой. 
Я стою внизу лестницы в дерматиновых растрескавшихся сапожках с искуственным мехом, в красной ватной куртке и шапке ушанке с оторвавшимся шнурком на правом ухе. Вверху лестницы стоит ОНА. Обворожительная, горячая, манящая, недоступная и непостижимая. Смуглая темноволосая и кареглазая девочка из старшей группы. На ней жёлтая куртка на синтипоне, красные джинсы и зелёные сапожки. Она смотрит на меня и насмешливо улыбается самой загадочной из всех улыбок. Она жует жвачку, и весь подъезд до пор проникнут одуряющим, от английского odour, запахом спелых сладких бананов. И я робко, заикаясь и краснея прошу её оставить мне немного пожевать, если она только сможет.

Мы с сестричкой сидим на диване. Диван старый, пузатый и пружинный, обтянутый выцветшей и протёртой голубой тканью, шершавой на ощупь. Перед нами круглый тёмный ореховый стол, накрытый кружевной белой скатертью, на нём стеклянный, гранёный как гранат, тоже пузатенький графин, в нём сладковатая кипячёная вода. И справа, и слева от дивана высятся стопки газет и журналов - комсомольская правда, известия, крокодил и перец. Обвязанные картонной верёвкой пыльные подшивки номеров с 50-х годов и до недавнего, преперестроечного прошлого.
Бабушка и дедушка куда-то ушли, и мы с ней тут одни. День жаркий, но на бабушкиных шести сотках всегда прохладно из-за вечной тени, низвергающейся с полувековых яблонь, груш и слив. Груша - дичок. На мне трикотажные шортики и маечка, на сестрёнке порезанные джинсы и голубой китайский балахон, золотистые волосы собраны в хвостик.
Она поднимает балахон, под которым неожиданное белое нежное ароматное тело и карминовым шёпотом говорит: "Смотри, какие они красивые. Если их потереть, они будут расти. Попробуй". И я пробую. Мне нравится, а они и вправду растут и становятся твёрже. У меня появляется странное тянущее и дразнящее ощущение между ног. "Слушай, а она у меня зудеть начала. Как-то неприятно это", - также шёпотом сообщаю я ей. "Ничего, я думаю, это пройдёт", - говорит она, - "Знаешь, я в кино видела, что тёти с дядями писю в писю суют. Но мы так не будем. Мне кажется, это больно". Я с ужасом представляю, как пытаюсь засунуть свою в точно такую же у сестры и бледнею: "Нет, не надо. Всё равно ничего не получится".

Взрослые ушли на кухню. Её родители и мои родители сидят на табуретках вокруг квадратного раскладного стола, пьют чёрный чай без сахара с шоколадным вафельным тортиком и разливают по выпуклым рюмашечкам карий коньяк. А нам на алюминиевом подносе с цветочной чеканкой в комнату отнесли импортное какао с коричневым зайцем на жёлтой пластмассовой банке и по кусочку невесомого птичьего молока.
У неё есть дэнди. С полчаса мы очень серьёзно пытаемся пройти принца поочереди. Я всё время сваливаюсь на острые серые шипы в ямах, она проигрывает в поединке на саблях загорелым усатым мужикам в чалме и шароварах. Какао успевает остыть и покрыться плотной липкой масляной плёнкой, которая наматывается на чернёные серебряные ложечки. Птичье молоко уплетается со счастливыми улыбками всухомятку, и мы начинаем беситься.
У неё светлые-светлые волосы и голубые здоровущие глаза, как у кошки. Мы только приехали с танцевального конкурса из Видного на Москвиче её папы, где заняли в изнурительной, особенно во время джайфа, борьбе второе место. Я в классических брюках с высоким поясом и белой рубашке, огромная медно-коричневая копна мелких кудрей надёжно зафиксирована лаком. На ней свободная серая мини-юбка и белая кружевная блузка с декольте.
Она заскакивает на упругий диван, хватает боковую подушку и, припрыгивая на одной тоненькой ножке, нетерпеливо машет мне рукой. Я с хохотом залетаю к ней, наверх, и тут происходит нечто - она локтём проворно выключает в комнате свет и валит меня на спину. Скользкие белые пуговки моей сорочки всё время выскальзывают из ёё острых пальчиков, и мне удаётся вырваться из-под девочки, которая заметно меня сильнее, рвануть дверь и вылететь в залитый пыльным жёлтым светом коридор. Она выходит вслед за мной, вся насквозь разобиженная, и явно ничего не понимает в произошедшем. Я, впрочем, тоже.


 

прооримнеутронемопо-чуть-чуть